— Не помнишь?

— Нет. — Он говорит, что у меня закружилась голова. Понятно? Ну вот. А я его в обратном уверяю. Он же твердит свое (Боже мой, как бы мне главное ему сказать. Скорее, скорее, или я Ивану опять ничего не скажу. А если умолчу, будет мне еще хуже, чем теперь. Нет сил у меня больше муки эти переносить!). Знаешь, Ваня, он прав. Да, прав…

Долгим взглядом, очень внимательно, без удивления, как будто я всегда это ему говорила, Ванька посмотрел на меня своими пронзительно синими, большими, немного на выкате глазами, обрамленными светлыми, на вид колючими ресницами. В его взоре не было жалости ко мне, которая, как нам кажется в юности, унижает человека, было настоящее сочувствие и доброта. "Какая у него добрая душа!" — подумала я и догадалась, наконец, что между ним и Лешкой произошло. Иван на год старше Алексея, давно разобрался в его характере, осудил за то, как он относится ко мне. Долго помалкивал, а потом взял и высказал свое мнение. Лешка, конечно, возмутился. Как так! Его личный "почтальон", шестерка, может "иметь свое суждение"! Одним словом, задрал нос, повел себя не по-дружески. Вот Ваня и дал мне понять, что его отношения с Лехой, как и мои, дружбой назвать нельзя. Если, поразмыслив, Лешка признает критику в свой адрес справедливой, первый сделает шаг к примирению — тогда другое дело! В общем, поссорились они из-за меня. Других причин для вражды у них нет. И какой же Ванька молодец, что попытался за меня заступиться! И какая я была дура, что врала ему! Надо было раньше правду сказать. Чувствую: он мне друг. Даже, наверное, больше, чем друг — брат. Брат по несчастью. Кого-то из наших девчонок, по всей вероятности, он любит. Но не пользуется взаимностью. Поэтому прекрасно понимает, как мне, отвергаемой тем, кого я люблю, тяжело. И рад был бы помочь, но уже убедился, что в таких делах со стороны не поможешь. Он долго размышлял над тем, что от меня услышал, потом, решительно выпрямившись и махнув рукой на что-то, что мешало ему сделать заявление, проговорил: