В тарелке супа тут не откажут проверено, точно! К церковной благотворительной пище Кирюшкин относился с почтением. Откусывал хлеб аккуратно, стараясь не ронять крошек; прихлебывал супом, равномерно распределяя жижу и гущу; кашу съедал дочиста, а чай, прежде чем выпить, изнурительно перемешивал ложечкой, чтобы ни одна крупичка сахара не пропала даром. В сытом теле скоро настоялось тепло. Кирюшкин благодарно перекрестился на образа и, надев шапку, вышел на улицу. Теперь - в примерочную, - так он называл служебное помещение, куда сердобольные прихожане сдавали поношенные вещи, годные для последующего употребления убогим и сирым. Пересекая церковный двор, Кирюшкин остановился понаблюдать сцену. К воротам подкатила длинная, белая, легковая машина с затемненными стеклами - богатая, очень богатая: выделки тамошней, с блеском и начищенностью всего железного тела; на таких катают матерых паханов и редкое начальство. Из машины вышла женщина, правильнее - дама. С роскошной блондинистой прической, налаченной до неподвижности и лоска; с кожаной сумочкой на золотой застежке; в шубе. Да в какой шубе! Норковой, расклешенной до пят! У церковной ограды Шуба повязалась темной косынкою, спрятала ворох своих буклей, обрела некоторую кротость и, перекрестившись - мелко, по-интеллигентному, - вошла в калитку. Кирюшкин следил за ней недоверчиво, как за безбожником, который тщится в богоугодники, и начинал в своем жалком свитере сильнее мерзнуть... Когда Шуба в ауре французской надушенности была поблизости, он сдернул с головы свое "гнездо", протянул его нутром кверху и шагнул вперед. - Сударыня! Пожертвуйте на пропитание христианину и соотечественнику! умно выразился он и заглянул в напудренное лицо и просительно, и настойчиво. Шуба растерялась, остановилась перед напряженно протянутой шапкой, потом закопошилась, торопливо полезла в сумочку и выдернула оттуда сразу две бумажки.