Мне некого больше любить.

Ямщик, не гони лошадей.

(Между тем начинает смеркаться.)

Как жажду средь мрачных равнин

Измену забыть и любовь,

Но память, мой злой властелин,

Все будит минувшее вновь.

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить.

Ямщик, не гони лошадей.

Все было лишь ложь и обман.

Прощай, и мечты, и покой.

А боль незакрывшихся ран

Останется вечно со мной.

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить,

Мне некого...[1] (Внезапно замолкает.)

Хватит. (Кладет гитару на диван.)

ЛИЛИ (аплодируя). Еще, еще!

Остальные молчат.

Между тем наступили сумерки. С левой стороны входит Анастасия Петровна, неся горящую керосиновую лампу. Ставит лампу на стол и выходит налево.

ЧЕЛЬЦОВ (нарушив общее молчание). Как же это так, господа, если ничего не происходит, а все свершается.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Что вы имеете в виду, Александр Иванович?

ЧЕЛЬЦОВ. Жизнь. Вот мы сидим себе, посиживаем, чаек попиваем, а волосы у нас растут. Вроде бы, что тут такого? А ничего. Даже не замечаем... А они растут, все длиннее становятся, и не успеешь оглянуться, нужно идти к парикмахеру.

ВОЛЬФ. А лысый?

ЧЕЛЬЦОВ. Что - лысый?

ВОЛЬФ. Ну, если человек лысый. У него же волосы не растут.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Рудольф Рудольфович, вы бы постыдились.

Сидящие за столом приступают к церемониалу чаепития. Наливают в стаканы кипяток из самовара, кладут в розетки варенье и т.д.

ВОЛЬФ. Это не ответ.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Вы - безнадежный человек.

ЧЕЛЬЦОВ. Если волосы не растут, растет что-нибудь еще. Так все и идет, само по себе.

ВОЛЬФ. А, теперь понимаю, - прогресс!

ЧЕЛЬЦОВ. Какой еще прогресс, это все помимо нас идет.

ЗАХЕДРИНСКИЙ. Рудольф Рудольфович, вы бы лучше перестали эти ваши железные дороги строить. От них вам один лишь вред.