– А если так, – наблюдая за ее страданиями, заметила Марья Степановна, – тогда не надо было торопиться с разводом.

Ксения Дмитриевна болезненно улыбнулась вершинам деревьев.

– Нам невозможно было дольше тянуть, – простонала она. – Жизнь наша стала слишком невыносимой. Каждый день его придирки, каждый день мои слезы.

– И все-таки надо было терпеть, – настаивала старая женщина. – А как же мы терпели от ваших отцов, мы, ваши матери? – заговорила она с чувством. – Вы, нынешние, чересчур горячитесь. Чуть что-нибудь не по вас, как вы уже: развод, развод! А того не хотите сознавать, что, пока вы живете с мужем, у вас хотя определенное положение есть.

– Зато теперь у меня свобода есть, – сказала Ксения Дмитриевна.

– Свобода? – насмешливо заблестели глаза под очка ми у Марьи Степановны. – А какой вам толк от этой свободы? Ваш бывший муж, Геннадий Павлович, разве вам помогает?

– Нет!

– Ну вот видите! – сделала убеждающую мину Марья Степановна, потом прибавила, со вздохом, певуче: – Не ожидала я этого от Геннадия Павловича, не ожидала! А нам-то он казался таким порядочным, таким благородным!

– Раньше он был другим, – пожаловалась молодая женщина. – На него революция так подействовала. Приблизительно с 1919 года он начал жалеть тратиться на меня. А в 1921 году уже открыто проповедовал свои новые послереволюционные взгляды. "Жена, если она человек, а не вещь, сама должна зарабатывать на себя". И все в таком же роде.

– Ого! – возмущенно прыснула Марья Степановна и с недоброй улыбкой уставилась сквозь очки куда-то вдаль. – Совсем по-большевистски. Это только у большевиков не дела ют различия между мужчиной и женщиной. Комсомолки, на пример, – рассказывала она о большевиках как о турках, – комсомолки, те, например, носят у них мужские штаны, мужские картузы, по-мужски стригут волосы, по-мужски курят, сплевывают, сквернословят. Полное освобождение от всяких "женских нежностей". Насмотрелась я на них тут летом, наслушалась…