– Брр… – между тем зябко задрожала Ксения Дмитриевна и, поеживаясь, с испугом огляделась на обступавший их со всех сторон угрюмый вековой лес. – А все-таки у вас тут, Марья Степановна, жутко, тоскливо. Я в такой глуши не смогла бы долго прожить. Меня уже и сейчас что-то гложет, что-то давит в этом беспросветном полумраке леса, в его скованной неподвижности, в могильном безмолвии. И хорошо, и красиво, и в то же время клубок подкатывается к горлу, хочется плакать…

– Скоро должны вернуться из Москвы наши. Тогда, на людях, вам будет повеселее, – сказала Марья Степановна. – Хотите, пока светло, пройдемся по нашему лесу?

– Очень.

Они встали, спустились с террасы, вышли из палисадника и окунулись в вечный сумрак угрюмого северного леса.

И опять заговорили о Геннадии Павловиче, о мужчинах, женщинах, о любви, браке, разводе…

III

– А вот и наши идут, Валерьян Валерьянович с Людочкой, – указала Марья Степановна на конец лесной просеки, когда она и Ксения Дмитриевна возвратились к новому сосновому палисаднику дачи, почему-то напоминающему ограду вокруг могилы.

– Валерьян Валерьянович и Людмила Митрофановна! – воскликнула Ксения Дмитриевна с оживившимся лицом и уста вилась в конец широкой просеки на две приближающиеся человеческие фигуры, мужскую и женскую. – Вот интересно, изменились они за время революции или нет? Ну как они живут? Все служат?

– Служить-то служат, – покачала головой Марья Степановна и кисло поморщилась под очками. – Но какая теперь служба? Сегодня ты служишь, завтра тебя "сокращают"… Вале рьяна Валерьяновича в этом месяце понизили на один разряд, Людочку на два. Что хотят, то и делают.