- Да как же ты понесешь? - спохватился Тим с тайной надеждой, что это препятствие избавит его от необходимости что-то одалживать. Однако Шлема был настроен решительно. Тим, помимо закупленной партии, лишился двух бездонных баулов. Шлема, пунцовый и потный, набил их банками и коробками, забрав все подчистую, а Тим неодобрительно наблюдал. Шлема забрал даже личный, недоеденный продукт Тима, и на душе заимодателя, взиравшего со страхом, было муторно.

В назначенную среду Шлемы не оказалось дома. В четверг положение не изменилось.

В пятницу он ненадолго объявился. На законный вопрос Тима Шлема ответил загадочной, подозрительной фразой "Бог дал, Бог и взял". И, сказав так, пропал снова - на сей раз надолго.

В субботу вечером люди из осведомленных кругов сообщили Тиму, что Шлема, будучи рукоположен в апостолы, передал Иисусу все свое движимое и недвижимое имущество, сжег семейные фотографии, сбрил волосы и съел документы.

Наступил период затишья и отчаяния. Бандиты включили счетчик, и Тим, чтобы с ними расплатиться, поменял квартирку на комнатку. На этой операции он потерял еще немного денег, ибо пил дней двенадцать без просыпу. На новоселье явился Городихин с новейшей информацией о планах фирмы, и Тим выставил его за дверь. Он познал глубины черной меланхолии, и сны становились все ярче и ужаснее. Хороводы смутно знакомых лиц запугивали его рваными, путаными путанами-ночами, и каждый сон таил в себе неясный, но категорический императив. По пробуждении сохранялось чувство, что Тима куда-то зовут, велят что-то сделать и следующей ночью начнут все сызнова. Финал же сна обычно не имел никакой логической связи с основным содержанием. Доконали Тима сырые пельмени, приснившиеся как-то под утро. Они были перламутровые, прозрачные, мелкие и живые. Он знал, что раздави их кто-нибудь, они заскрипят и запищат, а когда проснулся, долго разглядывал пальцы в поисках налипшей муки. Эти пельмени не шли у него из головы несколько недель.