Все авиаторы дружно подняли ладони. Немного подумав, с отчаянной решимостью вскинул руку и артиллерист.

— Значит так… — принялся соображать штабс-капитан. — Господин поручик — инфантерия… Господин поручик — артиллерия… Господин поручик…

Он сбился и, не зная как быть, принялся рассматривать нескольких авиаторов, одновременно поднявших руки. И тут его осенило:

— Н-е-ет, господа, так не пойдет!… По родам войск пари получается и, следственно, гандикап желателен… Господа!… Предлагаю ограничить участие летунов.

— Как ограничить! — счастливо безмолвствовавший рядом с Тумановой прапорщик Щеголев возмутился.

Подумать только, весь вечер он млел, глядя на прекрасную мадемуазель, и вот, когда появилась такая прекрасная возможность, какой-то там штабс-капитан… Прапорщик рвался отстаивать свое право, но он не учел, что слишком уязвлено было самолюбие многих и потому предложение штабс-капитана все встретили злорадно-одобрительным гулом.

— Правильно… Справедливо… — начали дружно высказываться офицеры, и, верно уловив их настроение, штабс-капитан безапелляционно заключил:

— Значит, решено, господа. От авиаотряда — тоже господин поручик, как равный в чине, а господину прапорщику мой совет — быть сдержаннее…

Бедняга Щеголев по-детски зарделся от обиды, но никто этого уже не заметил, и даже мадемуазель Туманова не обратила на него внимания, целиком занятая неожиданно захватившим ее сравнением поручиков Меандрова и Думитраша…

Веселое застолье было прекращено твердой рукой Долежай-Маркова где-то в начале первого, но офицеры еще долго не расходились, прогуливаясь в темноте роскошного помещичьего сада. Были там и Рагуза с Думитрашем, но адъютант довольно быстро исчез, предупредив приятеля, что ночевать у себя не будет.

Оказавшись в одиночестве, Думитраш еще какое-то время пошатался под деревьями, надеясь встретить мадемуазель Туманову, но, довольно быстро сообразив, что его надежды беспочвенны, отправился в комнату Рагузы, спать.