Он подал ей отломанную тяжелую ветку цветущей сирени.

— Вы не быстро гулять, цветочек нюхать. Так?.. Я тоже само гулять буду… Немножко так… — Он как бы отодвинул себя к сторонке, рукой показывая, как это он будет «гулять».

Мария торопливо оправила платье, повязала платок, отобрала у Маньки гнущуюся от тяжести гроздей сиреневую ветку, которую та обнюхивала с разных сторон.

— Сиди тихо, — строго сказала, стараясь даже не смотреть на дочку, и запнулась. — А тот ваш, другой?.. С такой… — Она показала тяжелый, похожий на бороду подбородок. — Того нет? Он не увидит?.. — Солдат сразу понял и отрицательно помотал головой. Наверное, и сам его в уме держал и боялся.

Они вышли разными калитками. Мария чувствовала, не оглядываясь, что немец идет за ней в отдалении, не теряя из виду.

Вдалеке на шоссе урчали проезжавшие машины. Пронесся, все заглушая, истошный, прерывистый рев коровы, кого-то зовущей на помощь, и тишина, когда он оборвался, была еще страшней.

Сирень, облитая лунным светом, пахла тоской, тревогой и страхом. Мария шла неосвещенной, темной стороной улочки, но и тут, рядом, сирень, дождавшись прохлады, источала запах, от которого становилось душно.

Не стучась, она отворила дверь, прошла через кухню. Пастор лежал на узком, не для лежания, маленьком диванчике, но, когда она входила, он, услышав ее шаги, поднялся и сел. Узнав Марию, он даже вскочил на ноги.

— Это вы? Слава богу, вы пришли, скорее говорите, что надо сделать, я иду, я готов. «Опять он готов!»

— Высказали… — начала Мария.

— Я ничего не говорил, — перебил он. — Вы здесь говорили с мертвым человеком… Я только что вернулся. Издалека. Там плачут дети. Они плачут, и кашляют, и тихонько жалуются… Я был в темнице, и вы посетили меня! Нет, не посетили! Это про меня! Это я не посетил. Я сидел и готовил самого себя… Идемте.

— Вы не в себе, — сказала Мария. — Вы только ключ мне, а вам никуда не надо.