— Вот мучение! Господи!.. Вернитесь вы с облаков сюда, в кухню!

— Да, да… Вы правы… на кухню! — Опомнившись, он вдруг быстро выхватил и подал почти новый, светлый ключ.

И все говорил еще что-то про ключи старые, которые становятся негодными для замков новых, но она уже не слушала.

Она взяла сиреневую ветку, забытую на столе. Выбирая переулки поглуше, потемней, пошла туда, куда ей меньше всего на свете хотелось идти и куда ее заставляло спешить, и тянуло, и звало нечто стоявшее выше ее желания и нежелания, ее страха и любви к дочери.

Измученный долгим ожиданием солдат с каким-то остервенением нетерпения вырвал у нее ключ и, забывая о всех своих прежних предосторожностях, напрямик пошел по открытому месту и с ходу торопливо ткнул ключом в скважину.

Мария, не зная, что делать, подождала минуту, пошла за ним следом и вдруг увидела, что грузная, приземистая, сводчатая дверь двинулась… приотворилась.

— Ходите… быстро… — повелительно сказал солдат, подталкивая Марию вперед. — Меня… мне… не будет верить… Скажите этим: надо разный сторона ходить, не надо большой компания вместе!

Он всунул ей в руку коробку спичек и отступил в сторону… потом пошел опять под деревья, в тень.

Темнота в церкви затаенно дышала, молчала — там давно слышали, как кто-то копался у замка, и все чего-то ждали.

Мария чувствовала людей, стоящих совсем близко, рядом с ней.

Она совсем не приготовилась к тому, что надо будет делать дальше. Кажется, она думала: вот откроют дверь, и люди, освобожденные, бросятся бежать.

А они дышали, таились, молчали и ждали. Тогда она чиркнула спичку и подняла ее так, чтоб осветить свое лицо. Пускай они сами увидят ее и поймут, кто к ним вошел.

Из глубины мрака вокруг нее проступило несколько неподвижных, как маски, бледных лиц. Возникли и жили, пока синий колеблющийся огонек полз от головки до обжигающего пальцы кончика по тоненькой спичечной палочке, и утонули в черноте, как только он потух.