— Я ночью услышала, как рушится ливень, и почему-то подумала: слава богу, он все смоет и заглушит, нет, не потому, что смоет, а просто хорошо, что ливень, — и под его шум опять заснула.

Гость с прилежным вниманием человека, который нетвердо знает язык и про себя с некоторым опозданием все переводит на родной немецкий, не сразу, но очень решительно воскликнул:

— Это очень удивительно. Я тоже помню этот дождь. И я почему-то тоже чувствовал: это хорошо, что дождит!

— А потом, уже зимой, я помню, снег, снег, и наконец пришла новая весна, и та уже была последняя.

— Да, так это идет на свете: еще немножко раз пошел дождик, и немножко раз снег пошел, совсем немножко побольше как двадцать раз. И вот та заметка появилась в газете у нас в ГДР… И я получил любезное приглашение, и вот мы сидим тут, так приятно, и наблюдаем, как маленькая Маниа играет мячик и ее маленький сын почти такой старый… столько имеет годов, как Маниа имела то время… когда мы с вами, фрау Мария, кругом бегали с эта бестолковый ключик. А?.. Я и вы: две такие маленькие… как это в песок?.. Песчины! Вы что так смотрите?

— Я смотрю и понемногу, кажется, начинаю вас узнавать. Ведь я вас тогда почти не видела.

— Вот теперь вы видите: такой старый человек и много такие… канавки на лице. А вас, фрау Мария, я узнал сразу, как увидел…

Все, что он говорил, звучало грустновато, особенно потому, что он, видимо, старался прикрыть извиняющейся усмешкой так медленно и неуверенно подбираемые слова.

Они помолчали, следя за тем, как под ними, внизу на лужайке, мама, так похожая на мальчика-пажа в коротком плащике, носилась, поддавая мяч своему неуклюжему малышу.

Легким изящным движением ноги она подкатывает мяч сыну. Он замахивается то слишком рано, то слишком поздно, наконец попадает так, что легкий мяч отлетает на несколько шагов, и малыш победоносно гикает, но, тут же вспомнив про собаку и совсем отвлекшись от игры, подбегает дружелюбно пошлепать ее ладошкой по толстой шее.