Тогда его мама, не забывавшая, что в доме гость, подбежала к террасе и, встряхнув головой, чтоб откинуть за спину спутанные в беготне светлые волосы, оживленно окликнула сидевших наверху:

— Ну как?.. Уже начали понемногу узнавать друг друга?.. Ты меня предупреждала, что это не сразу, да?

— Да, о-о, да!.. — весьма вежливо согласился гость. Он встал со своего места, подошел и облокотился о перила, прямо над ней. — А вы, фрау Маниа, не вспомнили, как вы прежде любили меня называть?

Она тихонько рассмеялась, высоко запрокидывая голову:

— Ну знаю, знаю… То есть, конечно, нет, мне мама рассказывала. Проклятый фриц, да? Теперь-то вы не обижаетесь?

— О, за что? Ведь я и был проклятый фриц, не правда ли?

Он вдруг оживился, еще ниже перегнулся к ней через деревянные перильца терраски.

— Вот послушайте, что это такое?

Он качнул два раза головой, приготовляясь, и без слов, с закрытым ртом, запел плавную мелодию: ля-ля-ля-ля, бум-бум…

Он напевал, а она вслушивалась, удивленно подняв брови, потом кивнула, узнавая — не узнавая, с веселой гримаской наклоняя голову то к одному плечу, то к другому. Последний такт она уже пропела вместе с ним.

— Это танго такое? Что, неправда? Танго. Старинное какое-то. Знаю. По радио, наверно, слышала, помню. Хорошие были танго, правда? Вам тоже нравится?

— О-о, это далекое воспоминание об одной прекрасной даме!

— Ага, я так и думала.

— Нет, ничего она не помнит, — сказала Мария гостю.

— Нет, много что помню!.. Это, наверное, вы были, да? Кто же еще мог? Кто-то мне давал такие конфеты. Леденцы. Они были длинные, как карандаш, завернуты в пеструю бумажку, и бахрома на кончиках. Кисло-сладкие, даже язык щипало… как будто витые из разноцветных жилок: красных и желтых… Все помню… Ага, это вы забыли, а я помню!