Мария подхватила ее на руки, оттащила в дальний угол за плиту, на постель:
— Это что было? Говори!
Манька, неуклюже, неумело притворяясь, что ничего не понимает, даже разозлилась от собственного упрямого лганья и заревела. Успокоившись, дала утереть себе нос, помолчала, сосредоточиваясь.
— Ну тогда ты слушай! — и, плавно взмахивая в такт грязной лапой в засаленном рукаве кофтенки, мышиным голосенком запищала довольно похоже, по-детски фальшивя, мотив танго:
— Это я ему слова придумала… Только я дальше позабыла как…
Потом Мария стала невольно примечать этого солдата среди других, когда они, гремя по ступенькам сапогами, выходили куда-то по своим делам в город.
На себе она ловила тоже его короткий, мельком брошенный взгляд. Кольнул и метнулся в сторону.
Весна была в разгаре, станция и городок оживились. По ночам ревели моторы грузовых машин, танков. У станции два раза слышны были серии каких-то взрывов.
Тревога глухо нарастала, точно воздух менялся, но жизнь шла прежняя.
— Хочешь, тебе покажу? — спросила Манька. — Вот смотри.
Подала глянцевитую фотографию.
В каком-то садике мужчина в пиджаке и женщина с кружевным воротничком стоят, посторонившись, чтобы не загораживать вида на входную дверь домика. Рядом стоят пучеглазый мальчик и голенастая девочка, опустив длинные руки по швам.
Вглядеться — это фотография дома, а люди, не очень уже молодые и усталые люди, на память снимались, чтоб запечатлеть вот этот день или дни вершины долгого дела своей жизни: дом, красивую дверь с накладными под старину петлями, железным над ней фонариком с окошечком, с шершавой штукатуркой, дорожкой, полоской тюльпанов и вот этого пучеглазого мальчика и голенастую смирную девочку с ее прилежным прямым пробором.