— Зачем он тебе дал? Зачем ты взяла? Манька пальцем показала на карточке:

— Это Лю-дик. Вон стоит. Видишь? А это его дети. Вот мальчик, вот девочка. Видишь? Он тебе дал посмотреть. Ты посмотри, потом надо ему отдать обратно, ты не забудь, слышишь?

Мария молча долго разглядывала. Может быть, этот, в пиджаке, и есть тот рыжий солдат, а может, нет… А вот мальчик, лупоглазый, похож, кажется… да, похож на этого рыжего…

— Зачем она мне? Отдай ты ему поскорей!

Чего он добивается? К чему подъезжает? И так все нарастает страх ожидания надвигающейся последней беды. А тут еще этот, проклятый, привязался. Опять ждать, ждать, жить под прицелом…

Но ждать пришлось недолго.

Исчез, пропал мальчишка Янка. Мария встретила его бабку, та прошла мимо деловито, озабоченно, едва кивнув. Нет, ничего там не случилось у них страшного. Исчез, и все.

Все как будто оставалось на своих местах, но все уже сдвинулось, пошло, неслось куда-то…

По вечерам солдаты, как всегда, пили в трактире и орали песни, но как-то не так: громче, торопливей, разухабистей.

Гудели тяжело груженные грузовики, уходившие колоннами, — их стало гораздо больше.

Гнали в спешке толпы людей — иногда одних мужчин, а то женщин, детей и стариков.

Между собой жители городка почти не разговаривали, но все каждый день узнавали, что фронт покатился, ушел на запад, а они здесь остались пока в стороне.

Самолеты («Это советские!» — радостно шептались люди) пролетали высоко над городом и уходили на запад, точно им дела не было до этого городишка.

Рано утром пригнали толпу женщин с детьми и стариков, повели к станции железной дороги. На другой день к вечеру их пригнали обратно, на площадь у церкви. Конвоиры были злые и усталые как черти, — они надеялись, что всех отправят на поезде и они наконец отвяжутся от этого еле живого, спотыкающегося люда.