Оказалось, что над нами с Мадж собираются устроить показательный процесс. После того, как нас всю ночь продержали в тюрьме связанными, нас отвезли в здание суда, где уже наготове были телевизионные камеры.

Мы с Мадж чувствовали себя совершенно изможденными, потому что я уж и не помню, когда последний раз мы так долго торчали в теле. Именно здесь, в тюрьме, когда нам нужно было думать, готовясь к процессу, тела не давали нам покоя — то ныли от голода, то мы никак не могли уложить их поудобнее на нарах, как ни старались; мало того, им вынь да положь восемь часов сна.

Мы обвинялись в самом тяжелом, по законам противника, преступлении — дезертирстве. По теории противника, амфибии совершили ужасную подлость, сбежав из тел, потому что в телах мы, видите ли, могли сделать массу полезных и нужных вещей для человечества. На оправдательный приговор рассчитывать не приходилось — ведь они для того и устроили эту показуху, чтобы лишний раз стало ясно, насколько правы они и насколько неправы мы. В зале суда было полным-полно их тузов и шишек, все с суровыми, непроницаемыми, благородными лицами.

— Мистер Амфибия, — начал обвинитель, — вы немолоды и должны хорошо помнить те времена, когда все люди должны были жить в телах, должны были работать и сражаться за свои идеалы и убеждения.

— Я очень хорошо помню, что в те времена всем приходилось сражаться, только никто не знал, зачем, и как все это остановить, — ответил я вежливо.

— А что касается убеждений, единственное, в чем люди были убеждены, так это в том, что сражаться им как раз не хочется.

— Что бы вы сказали о солдате, который сбежал перед лицом опасности? — захотел выяснить он.

— Я бы сказал, что он напуган до смерти.

— Но он способствует поражению в бою, не так ли?

— Ну, конечно. — На этот счет наши мнения совпали.