Вагоны не подавали признаков жизни. Только однажды чья-то рука вроде бы немного отодвинула занавеску на окне. Но там, за занавеской, была темнота, пустота, там ничего не было видно и вообще, наверное, ничего не было, даже этой отодвинувшей руки.

Володя Вовов так и сидел, сжимая лицо руками. Скляренко при виде поезда тихонько завыл, тряся головой. Нелли Петровна, выронив сумку и пакет, часто моргала и никак не могла собрать детали окружающего ее мира в цельную, непротиворечивую картину. Иван, притоптывая и издавая гортанные звуки, на правах начальника станции или директора чего-то там, совершал на платформе медленный круговращательный ритуальный танец. Бабушка, ожидающая в зале ожидания, закуталась с головой в беспорядочное шерстяное тряпье. Только бы скорее уехал, только бы ничего не видеть… Бродившая у края леса фигура теперь равномерно подпрыгивала на одном месте.

Прошло минут пятнадцать. Иван перестал издавать гортанные звуки и теперь беззвучно кружился в своем диковатом тяжеловесном танце. Скляренко просто уснул. Все как-то успокоилось в неподвижности и тишине. Даже танцующий Иван казался неподвижным, и урчание дизеля было частью полной, абсолютной тишины.

Все это повторялось каждую неделю, с незначительными вариациями. Например, иногда завывал не Скляренко, а Нелли Петровна, а Скляренко, наоборот, часто моргал. Или вместо Володи Вовова встречать поезд приходил Николай Степанович Типов, совершенно лысый, склонный к заторможенности человечек. Но неизменно плясал Иван, и старушка неизменно боязливо-стоически куталась в свое тряпье. И неизменно прибывал поезд.

Иван в изнеможении рухнул в платформную пыль. Скляренко осоловело проснулся. Нелли Петровна никак не могла выкарабкаться из своей привычной прострации. Поезд коротко свистнул и, полязгивая, тронулся в путь. Три тусклых красных хвостовых огонька медленно исчезли за деревьями. Скляренко стошнило, и это выглядело так естественно, что ему даже не было стыдно.