Потом – обоняния, тюльпанами и фиалками окрашивали в ароматы, вдыхали, очищаясь.

Учение было.

Крик Колл посмотрел на часы и позвонил в колокольчик.

Каждый, очистившись, должен был подойти к оболочкам, чтобы начать прорывать, связывая понемногу тело с аказой и… легкость, легкость волокна хлопка… Колл позвонил еще, зная, что многие медлили, нежась по-прежнему в ароматах. Медлил и Ариэль. Орхидеи еще покоили Ариэля. А человек с лицом козы уже по-военному связывал тело свое с пространством.

Так прошел день или два, никто не летел. Стали сомневаться. «Работать!» – приказывал Колл и усмехался.

И настал день, когда некоторые вдруг закачались на матрацах, и некоторых вдруг повело, и некоторые завращались.

– А-а-а… А-а-а… – понеслись шепоты изумлений по залу.

Не открывая глаз, заудивлялись ариэли своим телам, которые сами, из пустоты, зашевелились где-то там, на оболочках сознаний, где еще были…

Колокольчик.

Открыли глаза. Хотел радостно вслух сказать Коза про Гагарина.

– Тсс, – приложил Крик палец к губам. – Спать.

Стали сознания отдыхать от необычностей, а тела лежали под одеялами на матрацах. Баскетбольные кольца были выпячены на щитах от квадратов. И пол был разделен на зоны.

Был вечер однажды и тихий Queen расставлял в «Богемской рапсодии» маяки-голоса, повторяя и повторяя. Был поздний вечер седьмого дня. Уже семь дней работали с сутрой полета. Никто не полетел. Раскачивались многие. Коза кусал ногти под одеялом, когда отдыхали. Уже раскачивался и Ариэль, а Коза не раскачивался. Ущемленный Коза («Не Гагарин, не Гагарин…») в перерыве выходил в туалет, отпрашиваясь у Крика, будто бы из-за боли в животе, и курил, пытаясь одурманить никотином тело, чтобы оно полетело первым или хотя бы стало раскачиваться. Был вечер третьего дня, они сидели у Ариэля, Коза и Ариэль. Организация назначила их в друзья, и Ариэль пригласил после занятий. Пили чай. Маяки в ночи. «Is this the real life?»