За дверями послышались стук и топот копыт. В зале уже было не просто тепло, а жарко, и я, в тонкой белой рубахе, не набрасывая ни плаща, ни камзола, подошёл и распахнул дверь.

Тотчас внутрь мимо меня стали поспешно входить незнакомые люди, потянулись заспанные, всклокоченные, утомлённые долгим путешествием дети. Отправив Носатого устроить в конюшне чужих лошадей, я вернулся, зябко вздрагивая, в залу.

Неподалёку от входа, обернувшись лицом ко мне, стояли прибывшие взрослые. По очереди делая шаг, они протягивали руку и представлялись.

Я машинально называл своё имя, не запоминая имён приехавших: внимание моё было отдано столпившимся у стены малышам. Кое-кто из них метнулся было к огню камина, но тихое слово самого старшего из них, – лет четырнадцати-пятнадцати, крепкого, беловолосого, с широкими скулами, – в один миг вернуло всех в примолкшую, выжидающую, блестящую настороженными глазёнками стайку.

Вдруг я вздрогнул: ко мне шагнул массивный человек с лицом, закрытым до глаз чёрной повязкой. Он также протянул руку, и только по медвежьим рукавам его куртки я понял, что это Бэнсон.

– Смит, – глухо сказал он, и я вспомнил – ведь он говорил мне в карете, что он не желает, чтобы Готлиб и Носатый его узнали.

Ответив на рукопожатие, я, обращаясь к старшему из детей, сказал, указывая на камин:

– Отчего же, если хотят, пусть погреются.

Он благодарно кивнул, глянул на своих, и стайка быстро переместилась к огню.

– Это, – сказал детям, указывая на меня, – один из гостей, мистер Том, владелец дома, приютившего нас.

Столпившиеся у камина метнули в меня торопливые взгляды.

– Это, – продолжил говорящий уже для меня, указывая на белоголового и широкоскулого паренька, – Дэйл. Он старший.

– А я знаю мистера Тома! – вдруг послышался тонкий голосок Ксанфии. – Он сказал, что нас бить не будет!

– Это правда, – ответил я дрогнувшим голосом. – Никто никого не будет бить в этом доме.