В Бристоле мы не сразу направились к дому. Сначала заехали в портовый рынок и изрядно потратили денег. Наполнив снедью целый фуражный воз, мы заплатили вознице, чтобы он доставил его в Шервуд, и только после этого повернули лошадей в сторону нашего трёхэтажного особняка.

– Сначала, – делился я соображениями с Готлибом, – нужно узнать, где сейчас Давид. Он лучше нас знает людей в городе и, наверное, сможет кого-то порекомендовать.

– Это разумно, – ответствовал Готлиб. – Хороший порох от скверного я легко отличу, а вот учителя… Как его распознать, плохой он или хороший?

Но узнавать, где сейчас находится Давид, нам не пришлось. Мой старый друг, с радостной улыбкой на круглом лице, вышел к нам навстречу, едва мы въехали во внутренний двор особняка.

– Со вчерашнего вечера тебя жду! – воскликнул он, хватая узду и придерживая лошадь. – Утром к кузнецу съездил – но он как-то странно отмалчивается!

– Что-то срочное? – спросил я, спускаясь на землю.

– Срочное, и весьма!

– Опасное? – торопливо поинтересовался спрыгнувший рядом Готлиб.

– О, нет. Просто одно очень важное торговое дело.

– Хорошо, – кивнул я, забирая у него узду и передавая её Готлибу. – Идём в дом. Эвелин там?

Мы поднялись на второй этаж, вошли в обеденную залу.

Какое же это счастье, если у тебя есть место, куда ты можешь возвращаться после трудной, а то и кровавой мужской работы. Место, где спокойно, тихо, уютно. Где на привычном месте стоит длинный обеденный стол, а в торце его возвышается стул, на который в твоё отсутствие, следуя негласному уговору, никто никогда не садится. Где стены выкрашены бирюзовым, жёлтым и белым, где цветы в маленьких вазах, где за гранёными стёклами старинного шкафчика смутно зеленеет бутылка с заморским ромом, а рядом с ней так же смутно светятся оранжевые апельсины и где тебя ждут вот с этой солнечной, тёплой улыбкой.