Он лежал на мокром песке, за небольшим выступом дна водосборного канала. Согнутые локти погружались в песок, и он чувствовал, как в рукава просачивается холодная вода. Снова метнулся по стене луч фонаря. Пора.

– Стой! – резко окликнул Скалянский и по-афгански повторил: – Стой! Не бойся…

Луч погас, в тишине он уловил тяжелое дыхание остановившихся людей. «Может, свои?…» В следующее мгновение острые белые вспышки ударили из темноты, пули с визгом стегнули по глиняным стенкам кяриза, казалось, земляной свод начал рушиться от грохота, и Скалянский нажал спусковой крючок, направляя ствол автомата на бьющие из темноты огни…

Собственный автомат оглушал в земляной теснине: чудилось – мокрый песок под ним проседает и стенки галереи сдвигаются, грозя похоронить его вместе с врагами; ярко-малиновые огни, едва мигнув, поглощались мраком; шипя и разбрасывая бледно-зеленые искры, горели впившиеся в глину трассирующие пули; загустевший воздух давил, и резко пахло горелым порохом. «Отчего это трассирующие пули светятся в полете красноватым огнем, а когда утыкаются в землю и камни, горят зеленым?» Странные мысли в такую минуту.

Вспышки выстрелов в глубине галереи оборвались, и Скалянский мгновенно снял палец со спуска.

Бежали бандиты, сметенные автоматными очередями, или затаились, а галерею надо обследовать. Там могли быть раненые. Поверженный, истекающий кровью враг, если он не цепляется за оружие, – уже не враг, а человек, нуждающийся в помощи. Тем более что в душманских бандах не все носят оружие по доброй воле. Да и жестокость к побежденному – вовсе не признак мужества и силы, скорее, наоборот – признак злобной трусости и духовной слабости.