-- Николай?! -- ахнула старушка. -- Ну проходи, гостем будешь. Глазыньки-то мои уж ничё не видят! Никак, крышу пришел смотреть?

-- Какая крыша, Аксинья Павловна! Свататься я пришел.

-- Осподи Иисусе! -- всполошилась старушка. -- Это как так -"свататься"? С ума сошел?

-- Да ведь не к тебе, к племяннице твоей, Юлии!

Старушка хотела было сказать, что Юлия девка взрослая, сама должна определяться в своей судьбе, но не сказала, польщенная ролью посаженой матери и тем почетом, с каким эта роль связана.

-- Так что будем делать-то? -- спросила она, зардевшись и приосанясь.

-- А ничего особенного, -- отвечал Николай Павлович. -- Ставь самовар да зови племяшку.

Дело сладили в тот же вечер. Свадьбу Николай Иванович закатил на три дня, за столом перебывало полгорода. Невеста, как и следовало ожидать, провалила вступительные экзамены, но сияла, как человек, вытянувший счастливый билетик наперекор приемной комиссии. Николай Иванович ликовал, сограждане радовались за обоих. Правда, медовый месяц был урезан до минимума: кровельщики в тот сезон шли нарасхват.

Любовь и согласие продолжались четыре года. Николай все чаще заговаривал о наследнике, Юлия старалась изо всех сил, однако безрезультатно. Сосед Чузыркин объяснял ситуацию разницей в возрасте, на что ему приводили обратные многочисленные примеры. Аксинья Павловна (уже со смертного одра) намекала на свою молодость: она понесла впервые в двадцать семь лет. Но Квасову ждать еще четыре года было невмоготу. Отношения в семье портились, нередко пустяковый разговор заканчивался размолвкой. Не желая ссориться, оба стали неразговорчивы. Любая тема могла вывести на опасную колею. Безболезненных тем становилось все меньше и меньше, и постепенно дом оказался перенаселен фигурами умолчания.

И тут преставилась Аксинья Павловна. Отпели и похоронили в Светлое воскресенье. Из Пензы приехала дочь покойной, экстренно продала домик и укатила, даже не попрощавшись.