— А вот он завел!

Алевтина усмехнулась как можно презрительней:

— Ну, раз ты этому рада…

На что Варька выдала:

— По крайней мере лучше, чем иметь отца-дурака.

Тут Алевтина сдалась.

— Это жизнь, — сказала она по-старушечьи покорно, — жизнь такая. Вот проживешь свою — может, поймешь.

На сей раз они как бы и не ссорились, так что и мириться не пришлось: просто сели обедать, потом Варька мыла посуду, а Алевтина, стоя за дочкиной спиной, вытирала тарелки и снова пыталась объяснить, что жизнь есть жизнь, что отца она любила, да и сейчас к нему хорошо относится, но что, когда муж все лето в отъезде, это тоже нелегко, и вообще, главное не формальная верность, а всегда друг о друге заботиться и помогать.

— Да я понимаю, — равнодушно откликалась Варька, — я понимаю.

— Живут у нее? — спросила Алевтина со слабой надеждой.

— Снимают.

Больше этой темы не касались. И, чтобы окончательно поставить точку, Алевтина даже рассказала какой-то отдаленно относящийся к случаю, зато очень смешной анекдот.

Но внутренне она вся оцепенела. Ясно стало, что не семья распалась — рухнуло все. И что из дому уходить — ей. И не потому, что Варька не простит — хотя до конца, гадючка маленькая, конечно же, не простит, — а просто потому, что с отцом при его экспедициях ей действительно удобней, а значит, их двое, а она одна, и не судиться же с родной дочерью, а если и судиться, то не так уж трудно догадаться, кого пожалеет суд. И, значит, ее квартира с ее зеркалами останется, а она уйдет, просто уйдет, в никуда. Это было страшно. Но еще страшней стало, еще большим морозом охватило душу, когда представилась дорога впереди: серый, узкий и пока еще очень длинный тротуар к крематорию, с быстрым переходом в разряд погасших, стареющих баб, с ежедневной изматывающей погоней за необходимым рублем, с унижающей и все более безнадежной охотой за все более безразличными мужиками, с жиденьким колечком корыстных, недобрых подруг, которые сперва насладятся ее крахом, а потом быстро начнут убывать, пока не останется одна дурища Зинка.