— Пить, — просипела она, обращаясь к этому человеку.

Его как будто развеселила ее просьба. Так люди улыбаются, когда их просят о чем-то невозможном, невыполнимом. Она сразу поняла, о чем он подумал. Рассудок ее действовал четко, безотказно. Она и потом, по прошествии долгого времени, могла вспомнить его лицо — доброжелательное лицо, отеческое, можно сказать, но на лице этом мелькнула улыбка сожаления: «Нет, нет, потом…» Вокруг столько опасностей, многое сейчас важнее жажды. Больше ничего она не смогла запомнить с такою ясностью.

— Подожди, — сказал он и подошел к дверному проему, к камню, отгораживавшему их от тьмы, полной врагов. Оттолкнув камень, он пробормотал что-то кому-то, находившемуся снаружи. Что-то о воде. Кто там, в ночи? Сколько их? Он вернулся от двери с чашкой.

— Пей. Осторожно, воды мало.

Мальчик ожил, рванулся из ее рук, схватил чашку, присосался к ней, жадно фыркая, хлюпая и рыча, как звереныш… чашка выскользнула из его трясущихся рук, и большая часть воды вылилась на каменный пол. Он опять взвыл, она снова зажала братишке рот и уткнула его лицом в свое плечо. Воды ей самой не досталось ни капли, но мужчина, отвернувшийся в это время к двери и плотно ее закрывший, не заметил происшедшего. Она ощущала жжение в глазах, горло ее казалось забитым горячим песком, слез, чтобы заплакать, не было. Тело горело от иссушенности. А мужчина присел перед нею и заговорил. И то, что он ей говорил, она отчаянно пыталась вспомнить впоследствии до мельчайших подробностей, ибо об этом она хотела знать все и в деталях.

Начало она усвоила. Она и так знала, что дела идут из рук вон плохо, все хуже и хуже. Кто ж этого не знал… И родители об этом толковали, и сама она замечала, как меняется погода. Сушь наступала, дожди шли реже, жиже, воды не хватало. Хлопот полон рот со скальными людьми, а тут еще войны между племенами, родами и даже внутри родов — и даже семей. Ведь этот человек и его брат — враги.