Пока она шла сюда, ее воображению, затуманенному страхом, представлялись самые дикие, самые жестокие видения; ей казалось, что он ее безжалостно бьет, ей мерещилось собственное тело, вспухшее и покрытое синяками, клочья волос, выдранные из ее головы.

И вдруг – помолиться и закрыть лицо передником. Умереть! И каким ледяным голосом он ей говорит об этих жутких вещах!..

Путая слова, дрожа и запинаясь, она стала умолять Теулаи, попыталась смягчить его.

Это все придумали люди; она обожала его бедного брата, и сейчас еще она его любит, и если он умер, то как Теулан может подумать на нее, когда она не смела даже избегать ласки такого любящего, как он, человека.

Головорез слушал ее, и чем больше она говорила, тем более издевательской становилась его улыбка, казавшаяся теперь маской.

– Замолчи, ведьмино отродье.

Это она вместе со своей матерью сгубила Пепета. Все знают об этом, они свели его в гроб своим скверным зельем. И если бы он ее послушал, она околдовала бы и его, но это им не удастся, он не попадется на ее удочку, как этот глупец, его брат.

И чтобы доказать, что ее колдовство бессильно над ним, не желая от нее ничего, кроме ее смерти, он обхватил своими костлявыми руками лицо Мариеты, приподнял его, чтобы поближе его разглядеть, и, не чувствуя никакого волнения, стал смотреть на ее бледные щеки, на черные горящие глаза, блеск которых не могли затуманить даже непролившиеся слезы.

– Ведьма, отравительница…

Маленький и такой слабый с виду, он одним толчком свалил с ног эту сильную женщину, и, увидев, что она, такая большая, теплая и крепкая, стоит на коленях, он отошел и стал шарить у себя за поясом.

Мариета уже ничего не чувствовала.

На дороге не было ни души. Издали доносились те же голоса, тот же скрип колес, совсем близко квакали в луже лягушки, на холмах трещали цикады и в каком-то из самых крайних домов деревни горестно выла собака.