При появлении Пал Игнатича она вздрогнула, быстро подняла глаза и быстро же опустила их обратно, к рукоделию: короткими, лихорадочными движениями она распускала старую шерстяную кофту и сматывала нитку в клубок, - никогда прежде вязанием она не занималась, но теперь, вероятно, для успокоения прописала себе такую трудотерапию. Еще в Ангелине наметилась и угадывалась какая-то зыбкая неустойчивость, иначе говоря, неуравновешенность: с одной стороны она, казалось, была готова броситься в ноги мужу и слезно кричать: "Прости меня, Паша, бабу непутевую!", с другой - в ней затаилась воинственная спесь. - Ты, значит, и с Решковским... - то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Пал Игнатич, становясь посреди комнаты напротив Ангелины. При упоминании этого имени Ангелина вспыхнула, бросила на мужа испуганный и ненавидящий взгляд, и прекратила тянуть нитку, так ничего и не промолвив. А Пал Игнатич, не дождавшись ни возражений, ни раскаяний, ни иных пояснительных слов, негромко, но основательно, с чувством,сплеча рубанул: - Ты, Ангелина, ...! Он припечатал ее словом, хотя и очень распространенным, но невыносимо обидным, уничтожительным для женщины, так как нет среди них ни одной, даже самой отпетой, которая признала бы себя той, кого называют таким словом. Ангелина сперва слегка отпрянула. Замерла. Клубок выпал из ее рук, покатился по полу, оставляя тонкий хвост. Потом она чуть подалась вперед, выражая этим движением вопрос: уж не ослышалась ли она? да про нее ли это? - а потом чуть подалась назад и наконец поднялась с дивана. - Что ты сказал? Как ты меня назвал? - глуховато, будто надсадив голос от негодования, спросила она. - Да как ты смеешь, козел лысый?! И тут пошло-поехало: Ангелина раскочегарила себя до белого каления, она развоевалась, как гаубичная батарея, она взвизгивала, как ошпаренная, и роняла стулья, как взбешенная фурия; она выкрикивала, казалось бессвязные фразы, но была очень изощренна, остроумна и находчива в своем неистовстве.