Исключительно благодаря усилиям мистера Брука, главы музыкального департамента, Райдер–колледж смог заполучить в ряды своих преподавателей мадам Жиленски. Колледжу повезло, ведь ее авторитет композитора и педагога был непререкаем. Брук взял на себя заботы по поиску жилья для мадам. Он выбрал уютное местечко с садом – требованиям колледжа оно соответствовало, да и располагалось по соседству с многоквартирным домом, в котором жил он сам.

Никто в Уэстбридже не знал мадам Жиленски до ее приезда. Брук видел ее фотографии в музыкальных журналах, и однажды вступил с ней в переписку по поводу подлинности авторства одного манускрипта, приписываемого Букстехьюде. Были еще телеграммы и письма, в которых обсуждались практические аспекты предстоящего перевода на факультет. Она писала разборчиво, правильным почерком, и единственной странностью в ее письмах были то и дело проскакивающие упоминания вещей и лиц, совершенно незнакомых мистеру Бруку, вроде «того желтого кота в Лиссабоне» или «бедного Генриха». Эти несуразицы мистер Брук списывал на путаницу, связанную с переселением из Европы ее и ее семьи.

Мистер Брук был личностью мягкой, можно сказать, выдержанной в пастельных тонах — сказывались годы, что он провел, толкуя Моцартовские менуэты, объясняя уменьшенные септимы и минорные трезвучия, годы, что одарили его характерным для этой профессии чутким терпением. Держался он по большей части особняком. Презирал академическую возню и комитеты. Давно еще, когда музыкальный департамент решил собраться и провести лето вместе — в Зальцбурге, мистер Брук в последний момент улизнул и пустился в одиночное путешествие в Перу. Сам не лишенный эксцентричности, он был терпим к странностям других людей. Да–да, он находил изрядное наслаждение в нелепицах. Зачастую, угодив в сложную и абсурдную ситуацию, он начинал ощущать внутри слабое щекотание, отчего его мягкое, продолговатое лицо замирало, а искорки в серых глазах становились ярче.