– Что же вы… Мы ждали вас только завтра…

Франсуа не понял слов, но он понял улыбку и ответил по-французски:

– А ты все так же прекрасна, мадам Любовь!

Варя засмеялась.

– Но, но… мон шер…

– Да, мадам, да… – Франсуа сказал так потому, что… ну, словом, он не мог не видеть перемены, происшедшей с ней за годы разлуки. И он видел, но сказать иначе не мог. Потому что она была прекрасна.

Варю толкнула запыхавшаяся Надя, успевшая неизвестно где достать букетик поздних полевых цветов. Вырвав из рук Вари сумку, она протянула цветы:

– Поднеси… стоишь с цибулей, як…

– Ой, Наденька, – вспыхнула Варя, – я забыла, как по-французски ромашки…

– Флауэр!.. Флер!.. Маргорит!..

Подсказал, скорее всего, студент или школьник старшего класса. Он стоял в толпе, окружившей Варвару и Франсуа плотным кольцом, за которым остались каноник, милиционер и седоусый полковник, тщетно пытавшиеся восстановить порядок в колонне.

Колонну ждали на площади.

Председатель городского Совета строго спросил:

– Что там произошло?

Начальник милиции вздрогнул и по-военному вытянулся. Он только что выслушал сообщение прибежавшего низкорослого паренька-дружинника.

– Павел Ильич, там товарищ Каган встретила этого… француза.

– Ах, встретила-таки, – лицо председателя смягчилось, – но почему на дороге?

– Француз всю колонну остановил, очень обрадовался. Говорит, нашел свою, так сказать, любовь.

– Любовь? – Председатель нахмурился. – Этого еще не хватало.

– Мадам Любовь, – тихо поправил дружинник.

Потом председатель городского Совета произнес тост. Собственно, даже не тост, а целую речь, хотя в руке он держал бокал вина и стоял не на трибуне. С трибуны вообще никто речей не произносил, и никто на нее в тот день не поднимался. Зря перекрашивали эту трибуну. Могла бы стоять в своем повседневном виде до самых октябрьских праздников, и пусть бы ее поливало дождями и осыпало городской пылью. Все равно придется еще раз подкрашивать, когда наступит час говорить с нее речи.