— Туиггер, мерзавец, — сказал Николас Талрамбл, забыв свое высокое звание, — идите на место.

— Ни за что, — сказал Нэд. — Я жалкая тварь. Я ни за что вас не покину.

Зрители, разумеется, встретили это заявление восторженными криками:

— Правильно, Нэд! Не покидай!

— И не покину, — сказал Нэд с упрямством человека, находящегося во власти винных паров. — Я страдаю. Я жалкий отец несчастной семьи, но я умею быть преданным, сэр. Я никогда вас не покину.

И многократно повторив это любезное заверение, Нэд прерывающимся голосом обратился к толпе, объясняя, сколько лет он прожил в Мадфоге, какой безупречной репутацией пользуется и еще многое в том же духе.

— Эй, кто-нибудь! Уведите же его! — сказал Николас. — А потом зайдите ко мне, и я прилично вознагражу вас.

Несколько человек хотели было приблизиться, чтобы оттащить Нэда, но тут вмешался секретарь.

— Осторожнее! Осторожнее! — сказал мистер Дженнингс. — Прошу прощенья, сэр, но от него следует держаться подальше, потому что, если он потеряет равновесие, он, безусловно, кого-нибудь раздавит.

При этом намеке толпа отхлынула на почтительное расстояние, и Нэд, как герцог Девонширский, остался в своем собственном тесном кругу.

— Но, мистер Дженнингс, — сказал Николас Талрамбл, — он же задохнется!

— Мне очень жаль, сэр, — ответил мистер Дженнингс, — но он так застегнул латы, что без его помощи никто их снять не сумеет.

Тут Нэд горестно разрыдался и потряс заключенной в шлем головой так жалостно, что тронул бы даже каменное сердце, но зрители, у которых сердца были не каменные, хохотали от всего сердца.

— Боже мой, мистер Дженнингс, — сказал Николас, бледнея при мысли, что Нэд задохнется в своем антикварном костюме. — Боже мой, мистер Дженнингс, неужели ему ничем нельзя помочь?

— Ничем! — ответил Нэд. — Ничем, совсем ничем. Джентльмены, я жалкая тварь. Я тело в медном гробу, джентльмены.