Толпа взревела — не от восхищения, не от удивления, а совершенно очевидно и несомненно от хохота.

— Как! — воскликнул мистер Талрамбл, подскочив в своей коляске. — Смеются? Ну, уж если они смеются над человеком в подлинных медных латах, значит они способны смеяться у смертного одра собственных отцов. Почему он не идет на свое место, мистер Дженнингс? Зачем он движется сюда? Ему здесь нечего делать!

— Боюсь, сэр… — замялся мистер Дженнингс.

— Боитесь чего, сэр? — спросил Николас Талрамбл, заглядывая в лицо секретаря.

— Боюсь, что он пьян, сэр, — ответил мистер Дженнингс.

Николас Талрамбл оглядел странную фигуру, которая надвигалась на них, и, уцепившись за локоть своего секретаря, испустил в томлении духа довольно громкий стон.

Как ни печально, но мистер Туиггер, получивший разрешение требовать один стакан рома за каждую надетую часть доспехов, в спешке и суете приготовлений каким-то образом сбился со счета и пил в среднем по четыре стакана вместо одного, не говоря уже о чем-то крепком в заключение. Наши научные познания слишком недостаточны, чтобы решить, насколько медные латы мешали естественному потению и, следовательно, препятствовали алкоголю улетучиваться; но, какова бы ни была причина, не успел мистер Туиггер. оказаться за воротами Мадфог-Холла, как он оказался, кроме того, и в состоянии глубокого опьянения, чем и объяснялась его странная походка. Это было плохо уже само по себе, но более того — словно сама судьба была против Николаса Талрамбла — мистер Туиггер, который целый месяц не испытывал покаянного настроения, забрал себе в голову проявить чрезмерную чувствительность именно теперь, когда без его покаяния можно было бы обойтись с наименьшими неудобствами. Громадные слезы катились по его щекам, и он тщетно пытался скрыть свое горе, прижимая к глазам синий бумажный носовой платок в белую горошину — предмет, который несколько не вязался с латами трехсотлетней древности.