Альберт между тем ждал товарища дома. Он накинул на плечи шинель — огонь в очаге погас, а давняя малярия напомнила о себе. Несколько раз он брался за газеты — «Дейли миррор» и «Дейли скетч», — однако смысл заголовков ускользал от него. Время тянулось. Альберт начал во весь рот зевать, пару раз даже клюнул носом. Наконец явился Джо.
Альберт с пристрастием его оглядел. Лицо Джо было мрачно, брови нахмурены.
— Все в порядке, мой мальчик? — спросил Альберт.
Джо буркнул в ответ что-то невнятное. Больше от него ничего нельзя было добиться. С тем и улеглись спать.
На следующий день Джо был молчалив, замкнут. Альберт пытался его растормошить, но безуспешно. В шесть часов, после чая, Альберт предложил прогуляться возле дома.
— Не могу, мне надо кое-куда сходить, — сказал Джо.
— Куда? К макаке в хаки? — спросил Альберт.
Джо ничего не ответил, только еще сильнее нахмурился.
Так и пошли один за другим дни. Почти каждый вечер Джо уходил из дома и возвращался поздно. Был он хмур, неразговорчив, в лице его появилось что-то жесткое и вместе стыдливое; все чаще ронял он голову на грудь, глядел исподлобья, пряча в глазах опасный огонек. И уже далеко не так отлично ладили они с Альбертом. Потому что Альберт, несмотря на все свое балагурство, стал раздражительным и вспыльчивым. Замкнутость, угрюмость младшего товарища, а пуще всего скрытность, нежелание делиться чувствами действовали Альберту на нервы. И Альбертово балагурство делалось все менее безобидным. Бросит язвительную реплику, а Джо отвернется с невозмутимым видом, лишь в глазах вспыхнет искра. А иной раз Джо ответит взвинченно, с непривычным, подлинным остроумием, затмевая самого Альберта.
Мисс Хьюз, как и раньше, привозила на станцию сено; Альберт называл ее Макака в хаки, разумеется за глаза. В действительности она была настолько хороша, что, казалось, от нее исходит сияние. Кроме того, Альберт ее в некотором роде побаивался. Когда перегружали сено, она редко обращалась к Джо, и тот всегда работал, отвернувшись от нее. Он словно похудел, сгорбился, и все же гибкая его фигура была нежно-привлекательна, особенно со спины. На лице же, загорелом, истончившемся, потемневшем, появился отпечаток странной, слегка зловещей красоты.