Ему нужны сложности и подспудности, чтобы, как рыба в воде, двигаться между ними. Голод, например, понятие слишком прямое и грубое. Только глупцы могут беспокоиться насчёт голода. Кстати сказать, сад тоже для него отвлечённая вещь. Китайская ширма сослужила бы ту же службу, может быть, даже лучше. Макс, с другой стороны, очень даже сознаёт наличие сада. Дайте ему стул и посадите его там, он с удовольствием просидит так хоть неделю. Ничего лучшего ему и не надо, кроме сада и пищи…

— Не представляю себе, чем можно помочь такому человеку, — говорит Борис будто сам себе. — Это безнадёжный случай.

И Макс кивает головой соглашаясь. Макс есть «случай», он понимает это. Но безнадёжный? Это для меня слишком. Никто не безнадёжен, если в мире ещё сохранилось хоть немного симпатии и дружбы. «Случай» может быть безнадёжен, о да. Но Макс ведь человек… нет, не могу согласиться. Для Макса-человека всё ещё можно что-нибудь сделать. Всегда на горизонте маячит возможность обеда, чистой рубашки… костюма… ванны… бритья… Только давайте не разрешать «случай», давайте сделаем то, что необходимо без обобщений в этот момент. Борис, кажется, думает то же самое, только иначе. Он говорит вслух, будто Макса нет в комнате:

— Конечно, можно дать ему немного денег… но ведь это не поможет…

А почему бы и нет, спрашиваю я себя. Почему бы не помочь ему с деньгами, одеждой, жильём? Почему нет? Давайте начнём со дна, с самого необходимого.

— Конечно, — говорит Борис. — Если бы я встретил его в Маниле, я бы мог что-нибудь тогда для него сделать, я мог бы дать ему работу…

Манила, Христа ради! Это звучит как гротеск! Какое имеет отношение ко всему Манила? Это как если ты говоришь тонущему: какая жалость! Если бы только мы встретились раньше и я научил бы вас плавать!

Каждый хочет исправить мир. Никто не хочет помочь ближнему. Люди хотят сделать из вас человека, не беря в расчёт ваше тело. Всё шиворот-навыворот, и Борис тоже шиворот-навыворот, если спрашивает, есть ли у Макса родственники в Америке.