— Да, Макс, такова жизнь, ничего не поделаешь, — я снова трясу его руку.

— Вы знаете, Миллер, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Вы знаете, я полностью потерял сон. В шесть утра я уже совершенно проснулся и лежу и думаю, что мне делать. Как только светлеет, я уже не могу находиться в комнате. Я уже должен спуститься на улицу, и даже если я голодный, всё равно я должен идти по улице и видеть людей. Я совершенно больше не могу оставаться один! Миллер, вы видите, что со мной происходит? Я хотел послать вам из Вены открытку, чтобы вы только знали, что я вас не забыл, но не мог вспомнить адрес. Скажите, как в Нью-Йорке? Лучше, чем здесь, я надеюсь? Нет? Там тоже кризис? А! Везде кризис! Человеку некуда деваться! Вам не дают заработать на кусок хлеба и вам не дают кусок хлеба! Как можно иметь дело с такими сволочами? Миллер, иногда на меня нападает такой страх…

— Макс, послушайте, я должен идти. Не волнуйтесь, всё будет нормально. Вы, скажем, не покончите с собой… по крайней мере, не в ближайшее время.

Он улыбается.

— Миллер, — говорит он. — У вас такой счастливый характер. У вас постоянно хорошее настроение! Ах, я бы хотел всегда быть рядом с вами. Я готов с вами хоть на край света, честное слово!

Этот разговор состоялся три ночи назад. Вчера в полдень я сижу на террасе маленького кафе, выбрав отдалённый уголок. Я не хочу, чтобы меня беспокоили, потому что должен прочесть рукопись. Передо мной рюмка аперитива, я время от времени делаю глоток-другой. Я уже посреди рукописи, когда слышу знакомый голос:

— Смотрите-ка, Миллер! Миллер, как вы поживаете?

Макс собственной персоной склоняется надо мной. Всё та же его странная улыбка, та же шляпа, тот же костюм, те же парусиновые туфли.