- Мама,- сказал Гарусов своим сиплым голосом.

- Насилу-то очнулся,- сказала мать, постепенно превращаясь не в мать, а в другую женщину.- А я тебя снегом тру-тру, совсем было уши отморозил. Вставай, стахановец.

Да, это была не мать, а другая женщина, хотя зубы у нее были такие же и прямо светились во рту. Она была большая от ватника, на голове незавязанная ушанка, и одно ухо торчало вверх, как у щенка. Женщина была молодая, моложе матери. Может быть, даже девочка, подумал Гарусов.

- Как тебя звать? - спросила она, стоя на коленях и заправляя его огненные уши под старую шапку.

- Гарусов. Она засмеялась.

- Ишь ты, важный какой! Депутат, наверно?

- Депутат, - согласился Гарусов.

- Из какого района депутат? Гарусов молчал.

- Живешь-то где? Адрес знаешь?

Гарусов адреса не знал.

Они встала с колен и его подняла за собой. В общем-то она была небольшая вся, кроме ватника Она вынула из кармана сухарь и дала Гарусову. Сухарь был весь в табачных крошках и каменный от холода. Гарусов грыз его, дрожа от восторга.

- А вы, тетя, из кино? - спросил он.

- Нет, я дружинница. Таких, как ты, на улице подбираю. Кто обмерз, кто ранен, кто с голоду помирает, кто уже помер. Ну, этих-то не беру, кто уже помер. Пускай себе лежит, есть не просит.

Она засмеялась и сразу прикрыла рот рукой.

- Чего я смеюсь-то? Ничего смешного нету, а меня разбирает.

Гарусов молчал.

- Давай, что ли, руку, пойдем, депутат. Гарусов послушно затрусил с нею рядом. От ее жесткого рукава пахло сухарем. На ногах у нее были большие солдатские валенки, жесткие еще, необмятые. Heсмотря на эти валенки, она шла быстро, Гарусов прямо запыхался. На площади она остановилась, дала ему передохнуть.