- Какая красивая ночь,- сказала она, подняв к звездам свое светлое лицо.

Издалека послышался низкий, дрожащий гул. Словно комар зудел, но зудел басом.

- Здрасте пожалуйста, опять летают,- сказала дружинница.- Ну просто сил нет, до чего же нахально летают! Прямо демонстративно. Ночь пройдет - двух, а то и трех домов нету. Это в пределах одного района, а сколько по городу, мамочки! А мы их раскапывай. Кирпичи смерзлись, раненые стонут... Ужас!

Гарусов молчал.

- Ну до чего я этих фашистов ненавижу,- тонким голосом сказала она.Просто выдержки нет, до чего ненавижу.

И вдруг заревела.

Гарусов молчал и терся носом о ее жесткий рукав. Она перестала реветь.

- Ну, пойдем, что ли. Передохнул?

- Ага.

3

Девушка-дружинница привела Гарусова в детский приемник и оставила там. Он не хотел оставаться, плакал, цеплялся за ее ватник, но она его уговорила, обманула. Обещала прийти - и не пришла.

Три дня и три ночи Гарусов прожил в изоляторе. Каждый день ему давали хлеб, кипяток и горячий суп. Какие-то тетки, в платках и шубах, с ягиными лицами, ходили к нему и расспрашивали, кто он такой. Он знал только свою фамилию "Гарусов" и фамилию матери "Делянкина", а больше ничего, даже в каком районе живот.

- На Петроградской? - спрашивала тетка.

- Ага,- соглашался Гарусов.

- А может, на Выборгской? Гарусов и на это был согласен.

- Удивительно низкий уровень развития,- сказала главная тетка, собрала свои авоськи и ушла. А Гарусов лег досыпать. Он вообще в изоляторе почти все время спал. Если не ел, то спал.

Пока он отсыпался, о нем наводили справки, искали родственников, но не нашли. Разве найдешь? Записали его в детский дом как сына погибших родителей. И отчество приписали ему: Иванович.

* * *

Детский дом, куда определили Гарусова, был большой, на много коек, но ребята в нем все время менялись.