Ночь стояла такая чу'дная, а у меня было место в машине. И она... то есть я... ну вот, мы и здесь." Последует этакое болезненное молчание, затем приподнимутся изящно изогнутые брови: "Ты хочешь сказать, милый мой мальчик, что позволил этой..." - Тут последует легкая пауза. - "...этой юной особе оставить свой дом, семью, друзей и родственников в Бретани, чтобы быть с тобой. А можно спросить - в каком качестве?"

Потому что именно так всё и будет выглядеть - и не только для его матери. Предположим, что каким-то чудом это действительно представляет собой факты. Предположим, что несмотря на подавляющие свидетельства в ее пользу - на ночь, луну и звезды, и на то чувство, что пришло к нему, когда он ее поцеловал - предположим, несмотря на все это, оказалось бы вдруг, что она не фея. Предположим, домыслы вульгарного "здравого смысла" о том, что она - всего лишь сбежавшая из дому маленькая проказница, действительно попали в точку. Что', если уже полным ходом идут розыски? Аэроплан в сто лошадиных сил не пролетает незамеченным. Разве нет закона о чем-то таком что-то про "сманивание" и про "малолетних девочек"? Он ее не "сманивал". Если уж на то пошло, то все наоборот. Но возымеет ли ее добровольное согласие силу юридической защиты? Сколько ей лет? Вот как встанет вопрос. На самом деле, он предполагал, что тысяча или около того. Быть может, и больше. К сожалению, по виду ее этого не скажешь. Холодно подозрительный судья, пожалуй, посчитает "шестнадцать" намного более близкой оценкой. Вполне возможно, что из-за всего этого он влипнет в чертовскую заваруху. Он бросил взгляд назад. Мальвина отвечала ему неизменной улыбкой неописуемого удовольствия. Впервые она вызвала у него отчетливое чувство раздражения.

К тому времени они подлетали к Уэймуту. Можно было ясно прочитать рекламные афиши перед выходившим на эспланаду кинотеатром: "Вилкинс и Русалка. Комическая драма." На них была изображена расчесывающая волосы женщина. И Вилкинс - грузный мужчина в полосатом купальнике.