Анисья Васильевна глубоко вздохнула, как бы отгоняя невеселые свои мысли, и другим, огрубевшим вдруг голосом спросила:

— Парниковые рамы с колхозного огорода увез?

— Привезу.

— Когда?

— Да вот все не соберусь. Ты уж не торопи меня. Повремени.

— Нельзя. А ты лучше не тяни. Я тебя предупреждаю. Еще неделю жду, а там — не взыщи. С милицией приду. Еще кое-что найдем. Ох, Гаврила Семенович, и зачем тебе это все?

— Да что ты, что ты? — замахал руками Хром. — Да мне сейчас и думать-то об этом не хочется. Сын домой возвращается…

— Все-таки своего добился, — сказала Анисья. — Ух, ты и настырный же!

Он усмехнулся и поиграл бровями — эта привычка так и осталась у него с молодых лет.

— А ты что же мечтала — я лапки подниму и на общем собрании покаюсь: простите, дорогие граждане, — собственник я и тунеядец?

— Это про тебя другие сказали.

— Так ведь обидно…

— Ах, бедный! Колхоз до конца развалить не дали. Прогнали…

— Да ты хоть послушай, что скажу.

Анисья Васильевна подошла к ограде своего палисадника.

— Поговорить хочешь?

— А это я всегда с удовольствием. Теперь я тебе не агроном, ты мне не бригадир, критиковать, значит, меня не станешь. Теперь мы добродушно побеседовать можем. Как сосед с соседкой.

Они стояли каждый на своей усадьбе, разделенные только узким непроезжим проулочком, заросшим крапивой.

Было поздно и по-весеннему прохладно и светло.

— Люба спит? — спросила Анисья Васильевна.

— Ивана ждет. Рубашку ему вышивает. Голубую.

— Да, настырный ты…

— Иван — парень смирный, отцу послушный. А в городе нечего ему делать.

— А он спросит, за что тебя с работы сняли.

— Ничего. Договоримся.