— Испортишь ты парня. Характер у него материнский, покорный…

— Куда там. Жизнь моя играет на волоске.

— Брось болтать-то.

— Нет, я серьезно, — посмеиваясь, говорил он, — какой тут смех? Из агрономов меня уволили. И твои тут старания есть. По-соседски, значит, по старой дружбе. Девчонку какую-то на мое место превознесли. Придрались, что диплома у меня нет. Ну правильно, нет. Техникум я не кончил. А опыт? У нас вся семья — огородники природные. Ты мне единое только зернышко покажи, а я тебе полную картину нарисую. Какого роду-племени это зернышко, да где росло, да каким цветом цвело… А вы — дипло-ом!

Говорил он неторопливо и все улыбался и покачивал головой, словно жалея тех, кто так неразумно поступил с ним. И было видно, что он уже не первый раз рассказывает свою печальную историю, и ему нравится рассказывать, и он даже доволен, что его уволили.

— Разве в дипломе дело? — спросила Анисья Васильевна.

— А в чем же?

— А в том, что ты вредным человеком стал. Тебе все в свой карман. А нам таких не надо.

— Это я уж слыхал от тебя. На собрании. Здесь-то можем по-людски поговорить.

— Вот чудак. А у меня для всех один разговор. И на собрании, и дома.

— Я — инвалид. Ногу на войне потерял, не на гулянке.

— А совесть ты где потерял?

— Совесть я не потеряю.

— Правильно. Ты ничего не потеряешь. Ты ее, совесть-то, на рынке продашь. По рублю за стакан. Изменник ты — одно тебе имя.

Он нахмурился, что-то дрогнуло в нем, и он понял, что боится эту женщину. Даже сейчас, когда он уже не работает в колхозе, он все-таки боится ее так, как никогда не боялся. Ох, какая баба непримиримая! Никуда от такой не уйдешь.

Но тут же справился со своей растерянностью.

— Весь мой грех, — заговорил он, восстанавливая на лице прежнюю снисходительную улыбочку, — весь грех в том и состоит, что я — инвалид…