– Они заходят! – сказал он.
"Переборщил Доломье, – досадливо подумал магистр. – С чего они все так русских не любят?"
– Парадную гондолу. Церемониальный плащ. Кавалеров в эскорт, – спокойно приказал он.
Лорас кивнул и бесшумно вышел.
Распорядившись, Лорас быстро спустился на страда Реале. "Да, политика – это вам не Баден-Баден", – думал он словами Доломье. Заметил в людском крошеве мощный ледокол Джулио Литты.
– Граф! – крикнул он. – Скорее! А что это вы, кстати, хромаете?
8
Волконский, бледный, стоял на капитанском мостике с огромным пистолетом в руке. Живописно расположив дуло на груди, он с восторгом наблюдал за суетой на бастионах.
– Суши, твою мать! Правый борт! – кричал рядом в рупор капитан.
И, откидываясь на стекло рубки, обводил глазами ощетинившиеся пушками форты.
– Решето. Форменное будет решето, – сказал он, отводя рупор в сторону.
– Вы на то и капитан ее величества, чтобы уметь плавать на решете, – звонко отозвался Волконский.
Иван Андреевич весело посмотрел на Волконского.
– Говно плавает, а мы – ходим, ваше сиятельство. Но если надо – поплывем, – сказал он. – Нам плавать не впервой. А вам-то в мундире, чай, несподручно будет, Дмитрий Михалыч?
– А вы не волновайтесь, Иван Андреевич, – бросил посол, как ему показалось, по-малоросски.
И вдруг почувствовал, что скрытая неприязнь меж ними улетучивается с каждым футом продвижения в Большую Гавань.
Ежели бы орден ограничился письмом – Волконский, пожалуй, принял бы решение уходить на Босфор. В конце концов, поручение исполнено. Не может же он, в самом деле, открывать боевые действия потому, что его не пустили пред светлые очи великого магистра.
Однако при известии о боевой тревоге на фортах он почуял игру. Что за буря в крынке простокваши? Насмешка, стало быть? А во-вторых, ощутил внезапный боевой задор. Ах, так вы драться? Что же он, русский дипломат, полковник, пусть и статский, уберется с этого забытого Богом островка, поджав хвост?