– Да ты куда улетел-то? – спросила Екатерина.

– Матушка, на кой хрен мы просим у них капитана? – встрепенулся Потемкин. – Тоже мне наставник! Посла им всучить, этого… Волконского – я еще понимаю. Хотя Ушакова туда с эскадрой, а не посла с картиною!

– Да они посла-то ведь не примут, Гриша, – сказала Екатерина. – Посол православного двора при католическом ордене – ты соображаешь?

Потемкин потряс головою – похмельный туман со вчерашнего никак не хотел рассеиваться.

"И как это Безбородько2 с похмелья указы выдумывать умудряется? – думал князь. – Пьет как лошадь, потом девок тройку пропустит, потом с утра – шлеп! – ноту его величеству королю шведскому".

Потемкин вспомнил вчерашних сестричек-турчанок, сервированных Безбородькой под слоем крема на огромном майсенском блюде.

"Торт "Босфор и Дарданеллы!" – объявил Безбородько. – России требуется прямой проход!"

Турчанки на блюде хлопали глазами и непрофессионально улыбались. Лежать на блюде было неудобно.

"Босфор был не так живописен, как Дарданеллы", – смутно припомнил князь.

– Да за каким бесом нам эта Мальта, матушка? – Потемкин выпростал из мысленного кавардака единственный вопрос, хоть как-то относящийся к делу. И обвел мутным глазом кабинет – нет ли где бутылочки портеру. Он об настоящем деле думает, а она все только кружева плетет. А ведь была – боец! Стареет.

Екатерина позвонила.

– Портеру, – коротко сказала она камер-лакею. – Гриша, – она повернулась к Потемкину, – да ты газеты французские давно ли читал?

Потемкин жалобно поглядел на свежую Екатерину, мозговые часики которой в утренние минуты всегда поражали точностью хода.

Лакей внес на подносе бутылку и при ней бокал.

Потемкин, не выдержав, шагнул навстречу и двинул прямо из горла и прямо в желудок, минуя бездарные глотательные паузы.

– Еще? – спросила Екатерина.