После таких слов я пожалел о том, что вздумал предупредить его. И я почувствовал себя немного по-дурацки: говорить одному из самых влиятельных людей на Территории, что на него затаил обиду какой-то мальчишка-метис… Я тогда сказал себе — может быть ты это делаешь потому, что он как-то может в будущем помочь отделению Бюро… а может он и сам все знает.

На самом деле, я испытывал куда большее уважение к Микки Сегундо, чем к Т. О. Маккею. Может быть, я предупредил Маккея, потому что он был белым. Ну это всё равно, что сказать: «Микки Сегундо хороший парень, но, чорт возьми, он всё-таки полукровка». Одна из тех мелочей, на которых себя ловишь постоянно. Как привычка — ты когда-то что-то сделал не так, и знаешь о том, что поступил неправильно, но ты продолжаешь так же поступать и тебе это уже не кажется дурацким, потому что ты все время это делаешь.

Маккей, как и сотни других, считали, что от апачей один вред. Хороший апач — мертвый апач. Они никогда не упускали случая, чтобы лишний раз напомнить эту истину. Они столько лет твердили эту фразу, что накрепко уверились в её правоте. Я-то не видел в этом заявлении никакой логики, но я очень часто кивал головой и поддакивал, потому что в те моменты я находился в компании белых — а белые говорили только так, и никак иначе.

Я мог чувствовать себя по-дурацки, но на самом деле, настоящим дураком был Маккей. Он недооценил Микки Сегундо. Началось это всё пять лет назад. С повешения.

Ранним утром у меня нарисовался Тудишишн, сержант полиции апачей из отделения Бюро в Хикарилле, и сообщил, что Тони Чодди снова убежал из резервации — и может находиться в моем locale. Тудишишн задержался у меня на несколько кружек кофе — хотя то, что он сообщил, уложилось в полторы минуты. Когда он, наконец, напился, он уехал — так же лениво, как и приехал. В его задачи входил поиск и отлов хулиганов и беглецов из резервации, но относился он к своим обязанностям без особого рвения. Для службы всегда было «завтра» — а сегодня предназначалось для раздумий и размышлений о том, как эту службу нести.