В Бюро, надо сказать, привыкли к тому, что Тони Чодди постоянно куда-то сматывался за пределы резервации. Как правило, его находили через несколько дней: в каком-нибудь овраге, налакавшимся tulapai, крепкого молодого дрожжевого пива.

До вечера ничего так и не произошло, но не сказать, что это было в порядке вещей. В моем отделении Бюро довольно часто, что-нибудь да случалось. В моем ведении находилось двадцать шесть семей, сто восемь апачей-хикариллов. Мы располагались почти что в двадцати милях южнее границы резервации, и большинство из этих хикариллов жили тут задолго до того, как была произведена демаркация. Эти апачи были относительно мирными — и продолжали оставаться таковыми. Один из тех случаев, когда Бюро по делам индейцев предпочитало не будить лихо — именно поэтому у нас было куда меньше происшествий, чем если бы наших апачей загнали в резервацию.

На двери моей конторы была укреплена табличка: «Ди Джей Мерритт, агент. Отдел апачей-хикариллов, Отделение Бюро по делам индейцев в Пуэрко, Территория Нью-Мексико». Именно то, что надо было поместить на дверях убогого домишки из саманного кирпича, одиноко стоявшего у подножия гор Насимиентос. Мои апачи предпочитали селиться повыше — до ближайших jacales (хижин) было не менее двух миль. Отделение же обязано было оставаться в почтовой орбите — даже если вся почта состояла из бесполезной и бессмысленной документации, которую присылало Бюро.

Я почти уже сел ужинать, как внезапно вернулся Тудишишн. На этот раз он летел сломя голову, и резво спешился, не дожидаясь пока остановится лошадь. Он был в сильном возбуждении, и говорил на смеси апачского и испанского, время от времени вставляя английские слова.