Маккей пожал плечами и обернулся к своему надсмотрщику:

— Ну, даже если и так, то не очень большую — по крайней мере, мы точно будем знать, что больше лошадей скупать он не станет. — Он кивнул Боуи Эллисону.

Боуи осклабился, поднял кнут и резко опустил его на круп кобылы.

— Уиииииииии…

Лошадь рванула с места. Эллисон что-то прокричал вслед, затем отпрыгнул, когда тело Микки Золнера качнулось в его сторону.

Через две недели после этого Микки Сегундо пришёл ко мне с ушами Тони Чодди. Теперь вы понимаете, почему я его тогда спросил, собирается ли он разбираться с Маккеем. Странное дело — теперь я говорил совсем с другим парнем, не с тем мальчонкой, стоявшим под тополем.

Когда лошадь рванулась и тело обвисло, Микки бросился к отцу, вопя и плача, обняв его и пытаясь изо всех сил поддержать.

Боуи Эллисон силой оторвал его от отца и они держали пацана на расстоянии под дулами пистолетов, заставив смотреть, как его отец умирает. Когда все закончилось, Микки уставился в землю и ушёл, не поднимая головы. А теперь, когда он пришёл с ушами Чодди, он снова был собой — постоянная улыбка.

Кстати сказать, я написал об этом случае в Бюро по делам индейцев, поскольку юридически Микки Золнер был под моей опекой. Но никакого развития дело не получило. Более того, на моё письмо даже ответа не было.

За прошедшие годы Микки Сегундо здорово изменился. Он стал апачем. И внешне и внутренне он стал другим — за исключением улыбки. Он улыбался всегда — как будто владел потрясающим секретом, как сделать всех счастливыми.

Он отрастил волосы до плеч, как правило, из одежды на нем была только выцветшая хлопчатобумажная рубашка и набедренная повязка. Он носил традиционные апачские мокасины — с загнутыми носками и высокими голенищами, доходящими до бедёр. Он отзывался на апачское имя Пеза-а, но я всегда называл его Микки — и он никогда не отказывался говорить со мной по-английски. Если не обращать внимания на грамматику, то его язык был очень хорошим.