Мой друг Серж Боткин вылечил меня от тифозной лихорадки в Париже во время моего дебютного года. Я выпил воды из кружки, потому что был бедный и не мог пить минеральную воду… Я продолжал танцевать, а вернувшись домой вечером, почувствовал огромную слабость в теле. Дягилев вызвал доктора Боткина – он хорошо его знал. Серж Боткин был одним из царских врачей… Боткин посмотрел на мою грудь и увидел сыпь. Я испугался, потому что он стал очень нервным и отозвал Дягилева в другую комнату. Этот отель уже снесли. Это был бедный отель, но на те маленькие деньги, что я имел, я не мог жить лучше. В этом отеле Дягилев сделал мне предложение жить с ним, когда я лежал больной в горячке. Я согласился. Дягилев сознавал мою ценность, поэтому боялся, что я его оставлю; в то время я хотел бежать. Мне было двадцать лет. Я боялся жизни. Тогда я не знал, что Я был частью Бога. Я плакал и плакал, и не знал, что делать. Я боялся жизни, моя мать тоже боялась жизни, и я унаследовал от нее этот страх. Я не хотел соглашаться. Дягилев сидел на моей постели и настаивал поступить так. Я боялся его, боялся, и я согласился. Я рыдал и рыдал; я понял смерть. Я не мог убежать, будучи в горячке. Я был одинок. Я ел апельсин; мне хотелось пить, и я попросил Дягилева дать мне апельсин, и он принес мне несколько. Я заснул с апельсином в руке; когда я проснулся, он скатился и лежал на полу. Я спал долго, не понимая, что произошло со мной. Я потерял сознание. Я боялся Дягилева, не смерти…

*

– Все кругом так запутанно, так бесчувственно, и во многих случаях бездарно…

День был, в виде исключения, без солнца. Несмотря на кофе, я подавлял зевки. Восьмидесятитрехлетний, укутанный пледом, в балетном зале своей виллы в Нейи Массин подводил итог:

– Вкратце говоря, моя позиция сейчас это… позиция давно прочувствованная… это безграмотность балета повсюду, которую не замечают или не хотят заметить, потому что это касается многих окружающих элементов. Есть здесь, что называется, и шкурный вопрос.