Позже, во время экзаменов, он заходил за своей мамой и дожидался её, стоя в нашем коридоре у двери — молча, как тень. Нет, чтобы пройти в мою комнату, и там мы стали бы говорить о будущем, которое ждёт нас, выпускников, о том, как важно найти своё призвание, которому ты посвятишь всю свою жизнь. В каком-то фильме девочка стояла у окна, а парень за её спиной горячо об этом говорил.
У девочки на лице блуждала счастливая улыбка — и оттого, что перед ней раскрывалось восхитительное будущее, и оттого, что парень, того и жди, сзади подойдёт, обнимет…
Тьфу, кто обнимет, наш Петров? Маленький, точно совсем не выпускник. Кто бы ещё из наших мальчиков стал заходить за своей мамой?
Жили они в соседнем доме, только Петров и мама. И наверно Петрову было скучно, прогулявшись, возвращаться в пустой дом. А может, он боялся там сидеть один.
Мама Петрова ласково кивала ему:
— Сейчас, сыночек. Мы с тётей Наташей только обсудим, какие будем заказывать вам отбивные…
Мама Петрова — повар. Поэтому она приходит к нам чуть ли не каждый день, и они что-то обсуждают с моей мамой. Ведь моя мама — председатель родительского комитета. Она говорит — когда её избрали, она не представляла даже, что взвалила на себя.
Когда я училась, было трудно купить мясо, или конфеты, или апельсины. Апельсинов у нас вообще не продавали, конфеты в магазинах были — только сахарные подушечки, они слипались в один большой-большой комок, и продавщица отрезала от него куски ножом. А мясо отпускали по талонам.
Если в посёлок завозили мясо, люди со всех сторон сбегались к магазину. Очередь сама собой укладывалась в ломаную линию, заполняя всю площадь меж прилавков. Хозяйки спешили отовариться — так это называлось. Малышня носилась под ногами у взрослых, среди этих петель, которыми вилась очередь. Школьники, которых родители посылали постоять, так стоя и читали учебники, не забывая между тем переступать ногами, и так, вместе со всеми, потихоньку двигались к прилавку. Впереди взрослые спорили о коровьих или свиных костях. Кто отоварился уже, тому казалось, что костей досталось много, а те, кто ждал ещё, стыдили его: