Мне хочется попробовать банан, я спотыкаюсь обо что-то — это сброшенная золотая туфелька. Наташка, хозяйка туфелек, уже танцует босиком. Я не вижу её — в сполохах света не поймёшь, где чья рука, чья голова… Мне хочется туда, ко всем. Я оставляю на столе банан. Взрослые толпятся у стены, глядят на нас.

И даже Аминат танцует. Сегодня такой день!

Только Серёжа не отходит от своей мамы. Он так и не начинает танцевать, и после они идут домой. «Тоже мне! Надо ведь ещё встречать рассвет», — думаю я и в это время смутно чувствую, что между мамой и сыном существует редкая общность.

Я смотрю на других одноклассников, идущих со мной по серой улице, на их мам и пап. Нет, ни у кого больше такой общности с родителями нет.

Вскоре меня снова ждали экзамены — вступительные в институт. Сочинение я написала на «четыре», и когда мы — толпа абитуриентов — попросились посмотреть свои ошибки, у меня в двух местах было подчёркнуто волнистой линией. Девушка, показавшая нам наши работы, только пожала плечами:

— Подчёркнуто — значит, по-русски так не говорят! Стилистика…

И по её лицу я поняла, что разговор окончен. Почему-то было невозможным спросить у неё что-нибудь ещё.

Следующим надо было сдавать английский. Надо так надо. За него я нисколько не боялась. Английский у нас в школе был поставлен так как надо. Это был один из любимых уроков. На нём можно было сколько угодно фантазировать. Даже такие тихони, как Петров, включались в общую игру.

Ольга Ивановна всем нам дала английские имена — меня, конечно, звали Полли. Как по-русски, почти так и по-английски.

Мы были — английский класс. У каждого из нас была английская семья. Впрочем, детали можно было менять. В зависимости от темы урока мои родители побыли и безработными, и учёными, плававшими на большом научном корабле, и даже придворными короля Ричарда Третьего, жившего, как известно, в пятнадцатом веке.