— Для нас это просто.

— Я люблю моего отца и люблю тебя.

— А кого ты ненавидишь?

— Пита.

— Питера Боливия Сельское Хозяйство?

— Да, Питера Боливия Сельское Хозяйство.

— Сама ведь знаешь, что любишь его.

— Ненавижу.

— Тогда ты должна понимать меня и своего отца. Теперь так: этот тост — до последней крошки, а какао — до последней капли!

— Позвони моему отцу и скажи, чтобы они оба сюда приехали.

— Сюда?

— Да, прямо сюда. В эту комнату. В номер две тысячи сто девятый отеля «Пьер». Мы будем жить здесь все до самой смерти.

— Вчетвером в этой комнате? Нас уже через час в живых не будет. Когда ты была маленькой, мы вчетвером прожили шесть месяцев в доме из двадцати комнат в Ойстер-Бей, и это нас чуть не убило.

— Что нас чуть не убило?

— Жизнь в одном доме, одной семьей.

— Почему? Разве трудно жить одной семьей?

— Для меня и твоего отца — трудно. Думаю, что и для всех трудно — но, может, я ошибаюсь. Я сужу по тому, что вижу вокруг. Возьми, к примеру, мою лучшую подругу Клару Кулбо. Она прожила двадцать лет в одном доме с мужем и тремя детьми, и ты посмотри только, что с ними стало.

— А что?

— Неживые они, вот что. Встают по утрам, едят и двигаются, но они как мертвые. Вот тебе семья.

Вдруг зазвонил телефон, и из-за этого я не смогла попросить Маму Девочку, чтобы она толком объяснила мне про семью. Нужно было ждать.

— Глэдис! — завизжала в трубку Мама Девочка. — Слушай: теперь или никогда. Должна же я наконец когда-нибудь начать в театре! Вчера я чуть было не отправилась на очередное сборище, как вдруг решила: пропади они пропадом, эти сборища, раз и навсегда. Не хочу я всю жизнь быть хорошенькой девушкой на вечеринках. Это меня не греет — вот и все. Поэтому я прилетела сюда и через час встречаюсь с Майком Макклэтчи.