Доктор взял руку Мамы Девочки, и Мама Девочка посмотрела на него, а потом на Глэдис, и Глэдис кивнула, и я снова посмотрела на доктора. Он был высокий и красивый, но в нем тоже чего-то не хватало.

— Мой-то пульс вам зачем? — удивилась Мама Девочка.

— Глэдис сказала, что вы больны.

— Не я! Моя дочь — но ей уже много лучше, правда, Лягушонок?

— Я чувствую себя превосходно.

— Она проспала почти час, — сказала Мама Девочка и высвободила руку.

— Смерим-ка мы лучше температуру вам, — сказал доктор.

Он сунул градусник в рот Маме Девочке и через некоторое время посмотрел на него и сказал:

— Так я и думал. Почти сто два. Что с вами такое?

— Вот это мне нравится, — ответила Мама Девочка. — Ведь вы врач, не я. Не имею ни малейшего представления.

— Ясно, — сказал доктор. — Моментально в постель.

— В постель? Здесь?! — завизжала Глэдис. — Двое — в одну постель уборщицы?

— Знаешь что, перестань воображать, — сказала Мама Девочка. — Я приехала в Нью-Йорк устраиваться на работу в театр, а не валяться в удобных постелях. Ты, разумеется, спишь в постели какой-нибудь королевы?

— А как ты думала? — сказала Глэдис. — Бери свою очаровательную дочь и немедленно выбирайся из этого стенного шкафа.

— Хватит, — обрезала Мама Девочка. — Это мой дом в Нью-Йорке, и прошу не забывать, что я тебя сюда не звала. И хочу надеяться, что ты не станешь болтать об этом всем и каждому. Живу в «Пьере» — и все.

В дверь позвонили, это был посыльный отеля со свертком для меня. В свертке оказалась небольшая индейская кукла с наклейкой на пятке, а на наклейке стояла цена: 1 доллар. И была карточка с надписью: «Маленькой милой девочке». Это прислал мой доктор.

Глэдис и Мама Девочка говорили и все спорили, спорили, и Глэдис визжала, критиковала наш номер и предлагала деньги, но Мама Девочка отказывалась, и в конце концов Глэдис и ее врач ушли.