— Ой, Мама Девочка, терпеть не могу, когда ты говоришь так: и люблю, и ненавижу.

— Но ведь это правда, Кузнечик. Да, я люблю Нью-Йорк, но я его также ненавижу.

— Почему?

— Потому что это так на самом деле. Только никто не хочет признать этого, но все равно это так. Центральный парк я знала еще тогда, когда не умела говорить. Я люблю его и ненавижу и хочу, чтобы весь мир стал лучше.

— Лучше чем что?

— Чем то, что он есть.

— А что он есть?

— Нечто печальное и несуразное.

— И нет, очень веселое!

— Хорошо, пусть веселое. Неужели ты не видишь, Лягушонок, как я боюсь?

— Чего?

— Себя. Того, как я живу. Как долгое время жила. Как у меня все получается. Как я исковеркала свою жизнь — все свои тридцать три года.

— Тридцать три? Но ведь тебе двадцать один!

— Ох, Лягушонок, ты мой друг, мой преданный друг, но все равно я боюсь.

— Не бойся, Мама Девочка!

— Боюсь, что ты будешь жить той же жизнью, что и я, потому что я твоя мать и ты все время со мной.

— А я хочу жить такой жизнью!

— Вот это и плохо, Лягушонок.

— А что хорошо?

— Сама не знаю. Если бы я только знала! И никто из моих знакомых не знает. Никого из нас не радует жизнь, которую мы ведем, но как изменить ее, никто понятия не имеет. Вчера в это время мы были в Калифорнии — а где мы теперь?

— Здесь, в прекрасном Центральном парке!

— Зачем?

— Чтобы ты поступила в театр и стала знаменитостью.

— Ох, Лягушонок, мне от себя тошно. Мне кажется, что я абсолютно бездарна.

— Что ты, Мама Девочка, ты великая актриса!

— Для тебя — может быть.

— А мне, если хочешь знать, не так уж легко понравиться. Не будь ты великая актриса, ты бы никогда не смогла так ловко обманывать меня — я бы всегда замечала. Вот увидишь, у тебя будет очень хорошая роль.