Молодой солдат. Что ты мне ни толкуй, а не могу я несправедливость терпеть.

Мамаша Кураж. Это все правильно. Но надолго ль тебя хватит? Долго ли ты не можешь несправедливость терпеть? Час или два? Об этом ты и не подумал, а в том вся и соль. Тошно тебе станет в колодках, если вдруг поймешь, что можешь терпеть несправедливость.

Молодой солдат. И на кой я вас тут слушаю? Bouque la Madonne! Где этот ротмистр?

Мамаша Кураж. Слушаешь ты меня потому, как сам все понял, и вся твоя злость уже выкипела. Да и было-то ее - всего на донышке. А надо бы полный котел, да где взять?

Молодой солдат. Что же, я не в своем праве наградных требовать? Так мне, что ль, вас понимать?

Мамаша Кураж. Наоборот... Только я говорю, злости у тебя маловато, а жаль. Будь ее поболе, я сама тебя б еще науськивала. Сказала бы: руби его, пса этого! А вдруг не порубишь ты его, а только сам хвост подожмешь? Что тогда? Мне-то один на один с ротмистром никак не сладить!

Пожилой солдат. Правду говоришь, мать! Это так, дурь на него нашла.

Молодой солдат. А вот сейчас увидим, зарублю я его или нет. (Выхватывает тесак.) Только выйдет - сейчас зарублю!

Писарь (высовывается из палатки). Господин ротмистр сейчас выйдут. Садись!

Молодой солдат садится.

Мамаша Кураж. Он и вправду сел. Ну, что я говорила? Вот ты уж и сидишь смирнехонько. Они знают, как с нашим братом надо! Прикажут: "Садись!" - вот мы уж и сидим. А какой тут бунт, сидя-то? Нет, нет, сел, так уж сиди, не вставай уж!.. Меня тебе нечего стесняться, я сама не лучше других, какое там! У всех у нас духу не хватает. А почему? Да потому, что купили они нас с потрохами, и смирились мы. Послушай лучше, я тебе расскажу про смирение наше великое. (Поет "Песню о великом смирении".)

Было время - я была невинна,

Я на род людской глядела сверху вниз.

(Я вам не то, что прочие девки: и собой хороша, и работа в руках горит, я в люди выйду!)

Я не знала, что такое "половина",