Эйлиф. Буду, мама.

Мамаша Кураж. А умник тот, кто мать слушает! Ты не гляди, что они тебя желторотым дразнят, - ты знай свое, посмеивайся!

Вербовщик. Что, в штаны уже напустил? Видно, лучше твоего брата взять!

Мамаша Кураж. Я тебе что велела - смеяться. Смейся! Ну, теперь ты тащи, Швейцарец. За тебя я меньше боюсь, ты у меня честный.

Швейцарец тянет жребий.

Что это ты так на него уставился? Там ничего нет. Не может того быть, чтобы там крест стоял! Неужто я и тебя потеряю? (Берет из рук Швейцарца жребий.) Крест? И этому! За простоту за его? Швейцарец ты мой, тоже пропадешь, коли мать ослушаешься! Поступай всегда по-честному, как я тебя сызмальства учила: сдачу приноси, когда за хлебом посылаю. Иначе нет тебе спасенья! Посмотрите, фельдфебель! Может, я обозналась? Есть тут черный крест?

Фельдфебель. Крест и есть. Не пойму, как я-то мог вытянуть. Я всегда позади держусь. (Вербовщику.) Нет, она не врет. И своим то же нагадала.

Швейцарец. И мне нагадала. Но я уж зарублю себе на носу!

Мамаша Кураж (Катрин). Ну, ты-то у меня не пропадешь - ты сама себе крест: сердце у тебя больно доброе. (Протягивает шлем Катрин, сидящей в фургоне, но сама вынимает ей жребий.) Господи, что ж это! Голова кругом идет! Не может того быть. Видно, я не так перемешала. Не будь ты такой доброй, Катрин! Зарекись! И на твоем пути крест. Смотри, будь ниже травы, тише воды. Тебе это легко-ты и так немая. Ну вот, теперь вы все судьбу знаете. Поняли теперь? Ухо востро держите! Поехали! (Возвращает фельдфебелю шлем и залезает в фургон.)

Вербовщик (фельдфебелю). Чего ж ты стоишь?