Человек, первым напавший на Манчары, позвал к себе нохо:

— Что у тебя, глаза заволокло, что ли? Связывал мои ноги! Наверно, это ты нарочно, мошенник! Вот тебе за это! — и ударил его кулаком по голове.

Бедняга парень ударился затылком об острый край подножья камелька, потерял на время сознание, но очнулся и с трудом уполз за камелёк.

На большом круглом столе, стоявшем посреди юрты, зажгли яркую керосиновую лампу.

И вот в это время открылась дверь спальни, и оттуда важно выплыла хозяйка. Вид у неё был совсем незаспанный. Осторожно ступая ногами, обутыми в узорчатые замшевые торбаса с фигурными носками, она медленно, плавно подошла и села у стола. Затем мягким, певучим голосом, сладко лившимся из высокой груди, туго обтянутой шёлковым гарусным платьем, протяжно спросила ничего не подозревающим тоном:

— Что за шум произошёл в такую позднюю пору?

Как только открылась дверь спальни, пристальный взгляд Манчары устремился на женщину. Он следил за каждым её движением, за каждым его жестом. Да, действительно она была достойна той высокой славы, той громкой хвалы, которыми было окружено её имя. До чего же она была хороша — от носков до макушки головы, — словно самый искусный косторез любовно вытачивал её из мамонтовой кости и тщательно отделывал в течение целого года! Красивое, ярко-белое, словно заболонь летней берёзы, лицо её с румянцем во всю щёку казалось ещё светлее, милее от трепетно сияющих, лучистых её глаз. Чёрные брови, похожие на крылья парящей птицы, вздрагивают время от времени, будто хотят вот-вот улететь. Между тонких, чуть толще обушка охотничьего ножа, губ её сияют снежно-белые ровные зубы. Длинную свою косу, переливающуюся при трепетном свете камелька, она собрала тугим пучком на затылке. Но боже, как очаровательна, необычайно прекрасна она, когда сидит, гордо выпрямив свою белоснежную шею и небрежно закинув кверху свою хорошенькую головку! По рассказам людей, она должна быть уже пожилой женщиной, но время, видимо, бессильно над нею — оно не оставило никаких следов на этой красавице.